Альманах

Ренэ Герра доктор филологических наук Парижского университета – литературовед, собиратель, хранитель и исследователь культурного наследия Зарубежной России. Автор или составитель 34 книг (из которых 23 изданы на русском языке) о писателях и художниках-эмигрантах, а также более 300 научных и публицистических работ по культуре (литературе и искусству) русской эмиграции.




«Я ВЫРОС В БУНИНСКИХ МЕСТАХ…»

К 145-летию со дня рождения И.А.Бунина



   В России, как прежде в Советском Союзе, любят отмечать памятные даты. Мне больше по душе, когда их отмечают со дня рождения, а не со дня смерти. Это, вероятно, связано с тем, что я француз, западный человек.

   Иван Алексеевич ушел из жизни в изгнании, в Париже. Он умер в год смерти Сталина. Стоит напомнить, что год его рождения совпал с годом рождения В.И. Ленина. Такая вот ирония судьбы. Культ большевистского вождя заслонил собой юбилей великого русского писателя, сделал невозможным его празднование в 1970 году. Так продолжалось долгие годы. Ведь И.А. Бунин был идейным врагом В.И. Ленина, его антиподом. Кроме ценителей настоящей литературы и профессиональных филологов, писателя в СССР мало кто знал. С тех пор прошло достаточно много времени. В России произошли существенные перемены. Было бы интересно в связи с этим проследить как этапы творчества и жизни И.А. Бунина воспринимались советской и постсоветской критикой. Как его труды и в каком направлении переоценивались. По работам буниноведов этот литературный идеологический процесс прослеживается четко и однозначно. Начиная со статей Твардовского и заканчивая обычной советской практикой «пробивания» в печать с помощью классиков советской литературы тех или иных «сомнительных» с точки зрения советского официоза произведений. Известно, что именно эти писатели, именитые и вознесенные властью, такие как, например, Твардовский и Симонов, содействовали своими предисловиями, короткими «благословениями» в несколько строк, а также «внутренними рецензиями» выходу из печати многих книг. Меня всегда коробила подобная советская практика. Но все-таки я признаю полезность и эффективность таких «демаршей» со стороны «генералов» советской литературы. Ведь благодаря им в Советском Союзе сначала вышел однотомник, потом «огоньковский» пятитомник, затем девятитомник сочинений И.А. Бунина с предисловием Александра Твардовского и комментариями Бабореко и Михайлова и, наконец, последнее издание, самое полное —восьмитомник, составленный Бабореко в «Московском рабочем».

   Говорю об этом не без определенного умысла. Приехав в СССР в 1968 году в качестве стажера-аспиранта МГУ, я встретился по просьбе Бориса Константиновича Зайцева с Александром Кузьмичом Бабореко и Олегом Николаевичем Михайловым. Всегда нелегко вспомнить, что происходило сорок семь лет назад. Тем не менее, я не забыл, как проходила встреча с Бабореко, обставленная по всем правилам конспирации. Я должен был ему передать что-то для него очень важное. Мы встретились неподалеку от Библиотеки им. Ленина. Так обычно встречаются заговорщики или фарцовщики. Он, получив то, что хотел от меня получить, — тут же исчез, словно испарился. Но незадолго до его смерти наступили другие времена. Мы с ним снова встретились в Москве 29 августа 1994 года. Он пригласил меня к себе на обед и подарил свою книгу «Дороги и звоны»[1] с такой дарственной надписью:

«Глубокоуважаемому и дорогому Ренэ Юлиановичу Герра в память о тех давних днях, когда мы, встретившись, маялись где-то по московским переулкам. Я безмерно рад новой встрече – дома, за бутылкой водки, по русскому обычаю. Поднимем бокалы – чтобы сбылись наши лучшие надежды!».

Не могу не привести также несколько цитат из этой его правдивой, честной книги: «Мы росли в мире, в котором столько творилось зла, и чтобы не сбиться с дороги наших отцов и дедов, заповедавших нам истины добра и справедливости, надо было устоять перед напором тех, кто, к несчастью для нашего поколения, нес в мир безбожие и примитив мышления материалистов, насаждал в обществе презрение к нормам добра и стремился уничтожить весь уклад жизни народа и его святыни» (с.18). Александр Кузьмич Бабореко был прекрасным буниноведом, человеком неплохим, по-своему честным, но запуганным. И все-таки очень хорошо, что в конце жизни он успел написать эту книгу. Это было важно для него и для будущих исследователей. Мне нравится и первая его книга — «И.А.Бунин. Материалы для биографии»[2]; к сожалению, второе издание, дополненное[3], как ни странно, хуже по определенным причинам.

   Говорят, что о покойниках надо говорить хорошо, или ничего, а вот Вольтер сказал, что о покойниках надо говорить правду.

   О. Н. Михайлов долгие годы заведовал сектором литературы Русского зарубежья в ИМЛИ. Мы были знакомы с 1968 года, а в октябре 1986 года, уже в годы перестройки, он впервые меня навестил в Париже. Я понимаю, что советским литературоведам было не то чтобы не сладко, это не то слово, им было очень непросто, приходилось приспосабливаться, взвешивать каждое слово. Знаете, бросать камни легко, а собирать их намного труднее. Повторяю, дело чести исследователей, разобраться в том, что писали советские литературоведы, буниноведы, что они преподносили читателю из произведений И.А. Бунина и с какими комментариями. Ведь они иногда даже переделывали произведения писателя, якобы для того, чтобы способствовать новой публикации. Скажу, что все эти ухищрения для меня абсолютно неприемлемы, а их ценность спорна.

   Не могу в связи с этим не процитировать две дарственные надписи О.Михайлова:

«Может быть дорогой Ренэ, эта первая более или менее честная статья о Бунине – без экивоков и недомолвок. 4.03.1993 Париж»[4]; «Дорогому Ренэ Герра эту книгу, которая писалась до нашей революции, несет на себе следы застоя, но лежала в цензуре год и вышла только в Туле, - сердечно твой Олег Михайлов»[5] и то, что он писал в 1997 году в своей статье о Бунине: «Книга ”Воспоминания” по резкости оценок не только в художественном, но и в политическом плане напоминала Бунина 1920-х («Окаянные дни», «Записная книжка», «Инония и Китеж»). Написанная с исключительной силой и блеском, эта книга включает, наряду со светлыми страницами (портреты Л.Н.Толстого, Чехова, Рахманинова, Эртеля, Джером Джерома), очерки-памфлеты, исполненные язвительности и сарказма. До недавнего времени главы эти либо вообще не публиковались у нас («Горький», «Маяковский», «Гегель, фрак, метель»), либо публиковались в усеченном, искажающем общий смысл виде («Третий Толстой», «Волошин», «Автобиографические заметки»)»[6].


Мне кажется, что в год 145-летия со дня его рождения, пришло время окончательно подвести черту под различными о нем публикациями и без всяких околичностей обозначить его место в русской литературе и даже шире – в русской цивилизации. И.А. Бунин — один из тех редких писателей XX века, который дважды победоносно возвращался своим творчеством и книгами на родину. Первое возвращение было во время хрущевской «оттепели». Я уже в 1968 году обратил внимание, что его книги в московских букинистических магазинах почти не попадались. Безусловно, тогда существовал к нему огромный, неподдельный интерес. Потом, с разными приключениями, наконец, издали в 1973 году бунинский двухтомник в серии «Литературное наследство»[7], не включив в него статьи Б. К. Зайцева и Г. В. Адамовича. И это при том, что к ним официально обращался сам С.А.Макашин, член редколлегии «Литературного наследства», с просьбой написать воспоминания об Иване Алексеевиче. Они написали, но их не напечатали, естественно, по идеологическим причинам. Это было бестактно и очень некрасиво, так как Адамович и Зайцев согласились писать бесплатно, я помню, как они честно трудились, учитывая академический характер издания. К счастью Г.В.Адамович успел напечатать свой текст в «Новом Журнале»[8].

   Второе триумфальное возвращение И.А. Бунина произошло в конце восьмидесятых годов на наших глазах. «Окаянные дни»[9] вышли в 1990 году не одним, а пятью изданиями, общим тиражом почти миллион экземпляров. Были напечатаны ранее запрещенные рассказы И.А. Бунина — «Под серпом и молотом», «Товарищ Дозорный», «Красный генерал» и его «Воспоминания». Вокруг его книг возник не просто интерес, точнее – ажиотаж. Книги писателя выходили миллионными тиражами. И это, как мне кажется, редкий случай в русской и вообще в мировой литературе. Это свидетельство того, насколько писатель был нужен России, какое воздействие на общественное сознание россиян оказывал его авторитет, я бы еще добавил, его взыскующая совесть. Книги И.А.Бунина, особенно «Окаянные дни», к сожалению, актуальны и по сей день. Я бы посоветовал каждому россиянину читать и перечитывать «Окаянные дни» и повторять как заклинание – «чур меня!».

   Эта страшная книга наводит на разные мысли, не всегда веселые, особенно, что касается характера русского народа, мужицкой психологии и хитрости. Бунин нам показывает, что русский народ совсем не такой уж богоносец. Когда он выступал 16 февраля 1924 года в Париже с речью «Миссия русской эмиграции», он понимал, может быть, подсознательно, а потом чем дальше, тем с большей уверенностью, что уехал навсегда. Вот выдержки из этой исторической речи: «Мы в огромном большинстве своем не изгнанники, а именно эмигранты, то есть люди, добровольно покинувшие родину. Миссия же наша связана с причинами, в силу которых мы покинули ее… Наша цель – твердо сказать: подымите голову! Миссия, именно миссия, тяжкая, но и высокая возложена судьбой на нас… Если бы даже наш исход из России был только инстинктивным протестом против душегубства и разрушительства, воцарившегося там, то и тогда нужно было сказать: ”Взгляни, мир, на этот великий исход и осмысли его значение. Вот перед тобой миллион из числа лучших русских душ, свидетельствующих, что далеко не вся Россия приемлет власть, низость и злодеяния ее захватчиков”…Что произошло? Произошло великое падение России, а вместе с тем и вообще падение человека…Миссия русской эмиграции, доказавшей своим исходом из России и своей борьбой, своими ледяными походами, что она не только за страх, но и за совесть не приемлет Ленинских градов, Ленинских заповедей, миссия эта заключается ныне в продолжении этого неприятия… Россия! Кто смеет учить меня любви к ней?...».

   Человек умный и прозорливый, Бунин понимал, что наступившее лихолетье надолго, потому что знал лучше, чем многие другие писатели, русский народ. Именно в Ельце, в Бутырках, Озерках, Васильевском он получил этот заряд. Бунин подчеркивал и гордился тем, что знает русский народ изнутри, и это не было позой. Между тем кое-что от барчука в нем оставалось. Об этом можно судить хотя бы по знаменитой истории, связанной с куплей им дворянской фуражки и что сам этот факт стал предметом шуток со стороны белых эмигрантов, проживающих в Париже.


_____________________________________________

[1] А.Бабореко. Дороги и звоны. Изд. Московский Рабочий, М., 1993. 211 с.

[2] А.Бабореко. И.А.Бунин. Материалы для биографии (с 1870 по 1917). Изд. Художественная литература, М., 1967. 303 с.

[3] А.Бабореко. И.А.Бунин. Материалы для биографии с 1870 по 1917. Издание второе. Изд. Художественная литература, М., 1983. 351 с.

[4] Олег Михайлов. Иван Бунин. Окаянные дни. Изд. Молодая гвардия, М., 1991, 335 с.

[5] Олег Михайлов. И.А.Бунин. Жизнь и творчество. Приокское книжное издательство, Тула, 1987, 319 с.

[6] Олег Михайлов. Бунин Иван Алексеевич. Литературная энциклопедия Русского Зарубежья 1918-1940. Писатели Русского Зарубежья. Изд. РОССПЭН, М., 1997, 511 с. С.90.

[7] Литературное наследство. Том восемьдесят четвертый в двух книгах. Иван Бунин. Книга первая. Издательство «Наука», М., 1973, 696 с. / Книга вторая. 551 с.

[8] Г.Адамович. Бунин. Воспоминания. Новый Журнал №105, Нью-Йорк, декабрь 1971. С.115-137.

[9] И.А.Бунин. Окаянные дни. Изд. Советский писатель, М., 1990, 175 с., тираж 400 000 экз. / И.Бунин. Окаянные дни. Под серпом и молотом. Сост. Р.Тименчик. Изд. ЦК КП Латвии, Рига, 1990, 237 с., тираж 100 000 экз. / Иван Бунин. Окаянные дни. Вступ. ст. А.К.Бабореко. Изд. Советский писатель, М., 1990, 414 с., тираж 100 000 экз. / И.Бунин. Лишь слову жизнь дана…Сост., вступ. ст., примеч. и имен. указ О.Н.Михайлова. Изд. Советская Россия, М., 1990, 368 с., тираж 50 000 экз. / Олег Михайлов. Иван Бунин. Окаянные дни. Сост. предисл. О.Михайлова. Изд. Молодая гвардия, М., 1991, 335 с., тираж 200 000 экз. / И.А.Бунин. Окаянные дни. Предисл. О.Михайлова, примеч. С.Крыжицкого. Приокское книжное издательство, Тула, 1992, 319 с., тираж 75000 экз.




Мария Викторовна Михайлова

Доктор филологических наук, профессор кафедры истории
русской литературы XX века филологического факультета МГУ имени
М.В.Ломоносова, академик РАЕН, член Союза писателей Москвы, лауреат премии имени Владимира Лакшина



Книги Бунина: от знакомства до всепоглощающей любви


   Впервые у меня в руках книга Бунина оказалась в 1963 году. Это было одно из первых изданий опального художника, которого, однако, начали усиленно печатать наши издательства, уже начиная с 1955 года. Но мне это не было известно. Я просто с восхищением утыкалась носом в довольно толстенный том в синей обложке, поскольку он мне позволял отвлечься от достаточно трудной для меня в ту пору обыденной жизни. Дело в том, что я только что окончила медицинское училище и поступила на работу медсестрой в поликлинику газеты «Известия». Там не посмотрели на мой юный возраст – 17 лет! – и отсутствие опыта и сразу же послали под Рязань в летний молодежный лагерь, где я совмещала функции санитарного врача (проверка пищи), фельдшера (имела собственный приемный пункт), в своем роде надзирателя над юнцами в буйном подростковом возрасте. Сказать, что я нервничала, – не сказать ничего (тем более, что росла маменькиной дочкой и далеко от дома никуда не уезжала!). А тут отдаленность от цивилизации (лагерь находился на берегу реки Пра – до Рязани несколько десятков километров), огромная ответственность и пр., пр. Но при этом восхитительная глушь, природа, заброшенные деревни, разрушенные церкви, удивительная река. В общем – Мещера… Казалось бы, самое время читать Паустовского или Есенина. Ан, нет. Под рукой каким-то образом оказался Бунин, и его воспевание орловской природы слилось для меня с радостью мещерских утр. Вспоминаю, что самым замечательным было отложить книгу, которой зачитывалась, выйти на порог своего домика и всматриваться в пробивающиеся сквозь деревья лучи заходящего солнца. Почему-то тогда казалось, что и Бунин когда-то проделывал то же самое… Однако (думается, в связи с возрастом) самое большое впечатление на меня, неопытную девицу, произвел бунинский рассказ «Три рубля» (как понимаю сегодня, не самое сильное и удачное произведение писателя, написанное в несвойственной ему сентиментальной манере). Но тогда я не могла не примеривать на себя судьбу юной гимназистки, начинала жалеть ее (и почему-то заодно и себя!) и едва не доходила до слез!

  Тогда же возникла еще одна связка с Буниным. В журнале «Юность» (в то время вся молодежь прочитывала его от корки о корки) был опубликован очерк поэта Константина Ваншенкина «Непонятливая Лика», где приводился эпизод из рассказа «Лика», вошедшего позже в роман «Жизнь Арсеньева». Вот этот кусочек. Арсеньев читает своей возлюбленной Лике стихи:

   «– Послушай, это изумительно! – восклицал я… Но она изумления не испытывала. …

   Я читал: Какая грусть! Конец аллеи / Опять с утра исчез в пыли. / Опять серебряные змеи / Через сугробы поползли…

   Она спрашивала:

   – Какие змеи?

   И нужно было объяснять, что это – метель, поземка».

   Я перечитывала эти слова и внутренне очень радовалась, что мне не надо было бы объяснять, что такое эти «серебряные змеи». Меня с детства воспитывали на поэзии. По большей части классической – Пушкин, Лермонтов, Некрасов. Фет и Тютчев – уже реже. Но и с их стихами я была знакома. Но главное – у меня появился поклонник, довольно неплохой поэт (он был широко известен как поэт-песенник, но как собственно поэт только начинал издаваться), который меня усиленно приобщал к поэзии, открывая богатство стихов уже XX века (он знал наизусть едва ли не всего Маяковского). И я очень гордилась, что мне не надо на пальцах растолковывать сложные образы и метафоры. Так что я «смотрела» на «непонятливую Лику» свысока и очень сочувствовала Бунину-Арсеньеву, которому в спутники досталась такая глухая к поэтическому слову девица.

   Думаю, что в моем пристальном внимании к Бунину сыграло свою роль и то, что его имя смутно ассоциировалось у меня с «Песней о Гайавате» Г. Лонгфелло, которую он в свое время блистательно перевел. А в детстве мне эту «Песнь…» читали вслух, и я очень хорошо запомнила строчки о вигвамах и томагавках, тем более что они были мне уже знакомы по Фенимору Куперу и Майну Риду. Здесь же был завораживающий ритм, и все время хотелось произносить: «Слава, слава Гайавате!» и заучивать редчайшие имена героев.

   После этого первого знакомства с Буниным наступил довольно длительный перерыв, во время которого я решила «изменить» медицине и стала усиленно готовиться к поступлению на филфак МГУ. Для этого сдала экстерном 25 экзаменов, мне был вручен аттестат зрелости (мой красный диплом об окончании медицинского училища, хотя и давал право поступать в числе 5% без двухлетнего трудового стажа в любое высшее учебное заведение, но знаний особых по общеобразовательным предметам не предоставлял). И вот в 1964 году я, получив 20 баллов на вступительных экзаменах (что было практически недостижимо!), стала студенткой русского отделения филологического факультета. Но прежде чем я оказалась в спецсеминаре проф. А.Г. Соколова, где занимались литературой рубежа XIX-XX веков, я пробовала писать курсовые и о русской литературе XIX века, и даже литературе американской (Трумен Капоте!), однако все время чувствовала, что это что-то не то, что мне хочется чего-то другого…

   Над дипломом я уже трудилась буквально в поте лица, поскольку он находился на стыке литературоведения и эстетики, что было непривычно в то время (теперь исследования на стыке дисциплин встречаются постоянно). Повезло познакомиться с одним из лучших до сегодняшнего дня исследователем Бунина Олегом Михайловым (мой однофамилец), который уже защитил кандидатскую диссертацию о любимом писателе и опубликовал ее как книгу в 1967 году, который с интересом выслушал мои соображения, но не загорелся желанием помогать (видимо, был поглощен своим). Поэтому работала в основном сама (Соколов обычно только правил стиль). В какой-то момент запуталась окончательно, казалось, что никогда не смогу разобраться – с чего Бунин начинал, к чему пришел в конце жизни. В итоге написала огромный текст – где-то около 200 страниц, что даже по тем временам было многовато (хотя в отличие от сегодняшних дней большие филологические сочинения не слишком смущали преподавателей…). Я буквально постранично проштудировала весь девятитомник (до сих пор он хранит кучу карандашных пометок) и получила бы от этого наслаждение, если бы это было не было связано с «деловой необходимостью». Поэтому моя любовь к Бунину развивалась несколько отстраненно, но от этого становилась только более осмысленной и определенной. Защитила я дипломную работу на «отлично» и была рекомендована в аспирантуру, хотя сама была не очень довольна и вступительным словом, и своими ответами на вопросы оппонента проф. П.А. Николаева. Но учла все замечания, и это помогло в будущем.

  Далее мои отношения с Буниным выстраивались пунктирно. В аспирантуре мне была предложена новая тема, касающаяся уже литературной критики рубежа XIX-ХХ веков. Там Бунин тоже фигурировал, но, что сегодня трудно предположить, не являлся persona grata русской критики, которая предпочитала писать о Горьком и Леониде Андрееве. Бунина «почувствовал» лишь чуткий К. Чуковский да не лишенный критического таланта В. Воровский, сумевший увидеть в чуждом классовом элементе, нечто бесценное. Так что несколько строк о Бунине все же проникло в мою кандидатскую.

   Зато удачная дипломная работа позволила мне поехать на конференцию, посвященную 100-летию со дня рождения Бунина, в Елец. Там я выступала с докладом о сюжете и композиции новелл из цикла «Темные аллеи». Не могу сказать, что это было феерическое выступление (слишком робела и переволновалось), но все же несколько хвалебных слов в свой адрес услышала. И произнесены они были Р.С. Спивак (тоже ученицей А.Г. Соколова, будущим маститым буниноведом) и В.Н. Турбиным, который сопровождал нашу студенческую делегацию на оное мероприятие. Дорога мне эта поездка стала тем, что я увидела тех людей, которые представляли собою цвет буниноведения на том этапе, а главное – увидела бунинскую гимназию, прошлась по улицам милого русского городка, в котором сохранилось еще много зданий бунинской поры. И это было незабываемо – в моем архиве сохранилось даже приглашение-билет на эту конференцию… Однако в сборник, который был создан по следам этого высокого собрания, я свою статью не послала – постеснялась…

   А судьба уготовила мне еще одну встречу с Буниным. И это был царский подарок – найти неизвестные бунинские письма. Пусть всего четыре и не очень насыщенные по содержанию (деловая переписка с коллегой по цеху Б.А. Лазаревским), но ведь бунинские! Выведенные рукой самого Ивана Алексеевича и раскрывающие его контакты эмигрантского периода. Это открытие мне довелось сделать в Пражском архиве литературы и искусства достаточно случайно, но все же и закономерно. К этому времени я от изучения гения русской литературы Бунина я перешла к творчеству менее заметных авторов ХХ века. Возможно, потому, что мне всегда интересен был литературный «гумус», т.е. та питательная среда, на которой взрастают гении, знакомые со всем наработанным в литературе, но умеющие увидеть это в ином ракурсе, под иным углом зрения. Так вот, найдя в архиве дневники Лазаревского, которые тот вел в 20-е годы, я углубилось в их чтение, а поскольку автор имел обыкновение вклеивать в свои записи билетики, фантики, чьи-то открытки и письма, что делает его записки по-своему уникальными, я неожиданно обнаружила между страниц листочки с бунинским почерком (который уже хорошо знала по различным публикациям). И мне удалось опубликовать и откомментировать всю подборку обнаруженных писем в пятом номере журнала «Новый мир» за 2006 год («Милый Барбарис!..» Письма И.А. Бунина и А.И. Куприна в дневниках Б.А. Лазаревского)! До сих пор горжусь этой находкой… Позже я написала несколько статей, где проследила развитие взаимоотношений между Буниным и Лазаревским (его случайная смерть в парижском метро отозвалась финальной сценой в рассказе Бунина «В Париже») и даже высказала предположение, что рассказ Лазаревского «Темной ночью» мог подвигнуть Бунина написать такой шедевр, как «В ночном море».

  Возможно, мой изыскательский дар позволил мне сегодня встать во главе большого научного проекта, разрабатываемого в РГАЛИ и получившего грант РГНФ «Подготовка аннотированного указателя “Объединённый архив Ивана Бунина. Россия – Великобритания”», работа над которым подходит сейчас к концу. И в последнее время я стремлюсь все более активно распространять свою любовь к Бунину за пределами моей родины. Сейчас аспирантка из Китая работает под моим руководством сейчас над диссертацией на тему «Творческие взаимоотношения И.А. Бунина и Г.Н. Кузнецовой». Тема, как явствует из названия, непростая: хочется уйти от набивших оскомину рассуждений о личных взаимоотношениях двух людей и показать роль и возможности Бунина как учителя, наставника, создателя, пусть и не во всем состоявшегося, «бунинского литературного гнезда». Нам с нею уже удалось напечатать несколько совместных работ.

   И надо признаться, что работаю я над бунинской темой с неослабевающим энтузиазмом и юношеским задором. Происходит это потому, что пером моим движет любовь. Любовь к писателю, чей творческий потенциал неисчерпаем и общение с которым приобщает к мудрому знанию, рождающему печаль (вспомним выражение Экклезиаста). Но и одаряет безмерной радостью…